Михаил Булгаков. Дьяволиада - страница 3

Михаил Булгаков. Дьяволиада - страница 3



А на стенах ворот кремлевских...


Сквозь вой и грохот и колокола прорвался сигнал автомобиля, и тотчас

Кальсонер возвратился через главный вход, - Кальсонер бритый, мстительный

и грозный. В зловещем синеватом сиянии он плавно стал подниматься по

лестнице. Волосы зашевелились на Короткове, и, взвившись, он через боковые

двери по кривой лестнице за органом выбежал на усеянный щебнем двор, а

затем на улицу. Как на угонке полетел он по улице, слушая, как вслед ему

глухо рокотало здание "Альпийской розы":


Стоял он в сером сюртуке...


На углу извозчик, взмахивая кнутом, бешено рвал клячу с места.

- Господи! Господи! - бурно зарыдал Коротков, - опять он! Да что же

это?

Кальсонер бородатый вырос из мостовой возле пролетки, вскочил в нее и

начал лупить извозчика в спину, приговаривая тоненьким голосом:

- Гони! Гони, негодяй!

Кляча рванула, стала лягать ногами, затем под жгучими ударами кнута

понеслась, наполнив экипажным грохотом улицу. Сквозь бурные слезы Коротков

видел, как лакированная шляпа слетела у извозчика, а из-под нее

разлетелись в разные стороны вьющиеся денежные бумажки. Мальчишки со

свистом погнались за ними. Извозчик, обернувшись, в отчаянии натянул

вожжи, но Кальсонер бешено начал тузить его в спину с воплем:

- Езжай! Езжай! Я заплачу.

Извозчик, выкрикнув отчаянно:

- Эх, ваше здоровье, погибать, что ли? - пустил клячу карьером, и все

исчезло за углом.

Рыдая, Коротков глянул на серое небо, быстро несущееся над головой,

пошатался и закричал болезненно:

- Довольно. Я так не оставлю! Я его разъясню.

Он прыгнул и прицепился к дуге трамвая. Дуга пошатала его минут пять и

сбросила у девятиэтажного зеленого здания. Вбежав в вестибюль, Коротков

просунул голову в четырехугольное отверстие в деревянной загородке и

спросил у громадного синего чайника:

- Где бюро претензий, товарищ?

- 8-й этаж, 9-й коридор, квартира 41-я, комната 302, - ответил чайник

женским голосом.

- 8-й, 9-й, 41-я, триста... триста... сколько бишь... 302, - бормотал

Коротков, взбегая по широкой лестнице. - 8-й, 9-й, 8-й, стоп, 40... нет,

42... нет, 302, - мычал он, - ах. Боже, забыл... да 40-я, сороковая...

В 8-м этаже он миновал три двери, увидал на четвертой черную цифру "40"

и вошел в необъятный двухсветный зал с колоннами. В углах его лежали

катушки рулонной бумаги, и весь пол был усеян исписанными бумажными

обрывками. В отдалении маячил столик с машинкой, и золотистая женщина,

тихо мурлыча песенку, подперев щеку кулаком, сидела за ним. Растерянно

оглянувшись, Коротков увидел, как с эстрады за колоннами сошла, тяжело

ступая, массивная фигура мужчины в белом кунтуше. Седоватые отвисшие усы

виднелись на его мраморном лице. Мужчина, улыбаясь необыкновенно вежливой,

безжизненной, гипсовой улыбкой, подошел к Короткову, нежно пожал ему руку

и молвил, щелкнув каблуками:

- Ян Собесский.

- Не может быть... - ответил пораженный Коротков.

Мужчина приятно улыбнулся.

- Представьте, многие изумляются, - заговорил он с неправильными

ударениями, - но вы не подумайте, товарищ, что я имею что-либо общее с

этим бандитом. О нет. Горькое совпадение, больше ничего. Я уже подал

заявление об утверждении моей новой фамилии - Соцвосский. Это гораздо

красивее и не так опасно. Впрочем, если вам неприятно, - мужчина обидчиво

скривил рот, - я не навязываюсь. Мы всегда найдем людей. Нас ищут.

- Помилуйте, что вы, - болезненно выкрикнул Коротков, чувствуя, что и

тут начинается что-то странное, как и везде. Он оглянулся травленым

взором, боясь, что откуда-нибудь вынырнет бритый лик и лысина-скорлупа, а

потом добавил суконным языком: - Я очень рад, да, очень...

Пестрый румянец чуть проступил на мраморном человеке; неясно поднимая

руку Короткова, он повлек его к столику, приговаривая:

- И я очень рад. Но вот беда, вообразите: мне даже негде вас посадить.

Нас держат в загоне, несмотря на все наше значение (мужчина махнул рукой

на катушки бумаги). Интриги... Но-о, мы развернемся, не беспокойтесь...

Гм... Чем же вы порадуете нас новеньким? - ласково спросил он у бледного

Короткова. - Ах да, виноват, виноват тысячу раз, позвольте вас

познакомить, - он изящно махнул белой рукой в сторону машинки, - Генриетта

Потаповна Персимфанс.

Женщина тотчас же пожала холодной рукой руку Короткова и посмотрела на

него томно.

- Итак, - сладко продолжал хозяин, - чем же вы нас порадуете? Фельетон?

Очерки? - закатив белые глаза, протянул он. - Вы не можете себе

представить, до чего они нужны нам.

"Царица небесная... что это такое?" - туманно подумал Коротков, потом

заговорил, судорожно переводя дух:

- У меня... э... произошло ужасное. Он... Я не понимаю. Вы не

подумайте, ради Бога, что это галлюцинации... Кхм... ха-кха... (Коротков

попытался искусственно засмеяться, но это не вышло у него.) Он живой.

Уверяю вас... но я ничего не пойму, то с бородой, а через минуту без

бороды. Я прямо не понимаю... И голос меняет... кроме того, у меня украли

все документы до единого, а домовой, как на грех, умер. Этот Кальсонер...

- Так я и знал, - вскричал хозяин, - это они?

- Ах, Боже мой, ну, конечно, - отозвалась женщина, - ах, эти ужасные

Кальсонеры.

- Вы знаете, - перебил хозяин взволнованно, - я из-за него сижу на

полу. Вот-с, полюбуйтесь. Ну что он понимает в журналистике?.. - Хозяин

ухватил Короткова за пуговицу. - Будьте добры, скажите, что он понимает?

Два дня он пробыл здесь и совершенно меня замучил. Но, представьте,

счастье. Я ездил к Федору Васильевичу, и тот наконец убрал его. Я поставил

вопрос остро: я или он. Его перевели в какой-то Спимат или черт его знает

еще куда. Пусть воняет там этими спичками! Но мебель, мебель он успел

передать в это проклятое бюро. Всю. Не угодно ли? На чем я, позвольте

узнать, буду писать? На чем будете писать вы? Ибо я не сомневаюсь, что вы

будете наш, дорогой (хозяин обнял Короткова). Прекрасную атласную мебель

Луи Каторэ этот прохвост безответственным приемом спихнул в это дурацкое

бюро, которое завтра все равно закроют к чертовой матери.

- Какое бюро? - глухо спросил Коротков.

- Ах, да эти претензии или как их там, - с досадой сказал хозяин.

- Как? - крикнул Коротков. - Как? Где оно?

- Там, - изумленно ответил хозяин и ткнул рукой в пол.

Коротков в последний раз окинул безумными глазами белый кунтуш и через

минуту оказался в коридоре. Подумав немного, он полетел налево, ища

лестницы вниз. Минут пять он бежал, следуя прихотливым изгибам коридора, и

через пять минут оказался у того места, откуда выбежал. Дверь N 40.

- Ах, черт! - ахнул Коротков, потоптался и побежал вправо и через 5

минут опять был там же. N 40. Рванув дверь, Коротков вбежал в зал и

убедился, что тот опустел. Лишь машинка безмолвно улыбалась белыми зубами

на столе. Коротков подбежал к колоннаде и тут увидал хозяина. Тот стоял на

пьедестале уже без улыбки, с обиженным лицом.

- Извините, что я не попрощался... - начал было Коротков и смолк.

Хозяин стоял без уха и носа, и левая рука у него была отломана. Пятясь и

холодея, Коротков выбежал опять в коридор. Незаметная потайная дверь

напротив вдруг открылась, и из нее вышла сморщенная коричневая баба с

пустыми ведрами на коромысле.

- Баба! Баба! - тревожно закричал Коротков, - где бюро?

- Не знаю, батюшка, не знаю, кормилец, - ответила баба, - да ты не

бегай, миленький, все одно не найдешь. Разве мыслимо - десять этажов.

- У-у... д-дура, - стиснув зубы, рыкнул Коротков и бросился в дверь.

Она захлопнулась за ним, и Коротков оказался в тупом полутемном

пространстве без выхода. Бросаясь в стены и царапаясь, как засыпанный в

шахте, он наконец навалился на белое пятно, и оно выпустило его на

какую-то лестницу. Дробно стуча, он побежал вниз. Шаги послышались ему

навстречу снизу. Тоскливое беспокойство сжало сердце Короткова, и он стал

останавливаться. Еще миг, - и показалась блестящая фуражка, мелькнуло

серое одеяло и длинная борода. Коротков качнулся и вцепился в перила

руками. Одновременно скрестились взоры, и оба завыли тонкими голосами

страха и боли. Коротков задом стал отступать вверх, Кальсонер попятился

вниз, полный неизбывного ужаса.

- Постойте, - прохрипел Коротков, - минутку... вы только объясните...

- Спасите! - заревел Кальсонер, меняя тонкий голос на первый свой

медный бас. Оступившись, он с громом упал вниз затылком: удар не прошел

ему даром. Обернувшись в черного кота с фосфорными глазами, он вылетел

обратно, стремительно и бархатно пересек площадку, сжался в комок и,

прыгнув на подоконник, исчез в разбитом стекле и паутине. Белая пелена на

миг заволокла коротковский мозг, но тотчас свалилась, и наступило

необыкновенное прояснение.

- Теперь все понятно, - прошептал Коротков и тихонько рассмеялся, -

ага, понял. Вот оно что. Коты! Все понятно. Коты.

Он начал смеяться все громче, громче, пока вся лестница не наполнилась

гулкими раскатами.


8. Вторая ночь


В сумерки товарищ Коротков, сидя на байковой кровати, выпил три бутылки

вина, чтобы все забыть и успокоиться. Голова теперь у него болела вся:

правый и левый висок, затылок и даже веки. Легкая муть поднималась со дна

желудка, ходила внутри волнами, и два раза тов. Короткова рвало в таз.

- Я вот так сделаю, - слабо шептал Коротков, свесив вниз голову, -

завтра я постараюсь не встречаться с ним. Но так как он вертится всюду, то

я пережду. Пережду: в переулочке или в тупичке. Он себе мимо и пройдет. А

если он погонится за мной, я убегу. Он и отстанет. Иди себе, мол, своей

дорогой. И я уж больше не хочу в Спимат. Бог с тобой. Служи себе и

заведующим и делопроизводителем, и трамвайных денег я не хочу. Обойдусь и

без них. Только ты уж меня, пожалуйста, оставь в покое. Кот ты или не кот,

с бородой или без бороды, - ты сам по себе, я сам по себе. Я себе другое

местечко найду и буду служить тихо и мирно. Ни я никого не трогаю, ни меня

никто. И претензий на тебя никаких подавать не буду. Завтра только

выправлю себе документы - и шабаш...

В отдалении глухо начали бить часы. Бам... бам... "Это у Пеструхиных",

- подумал Коротков и стал считать. Десять... одиннадцать... полночь. 13,

14, 15... 40...

- Сорок раз пробили часики, - горько усмехнулся Короткое, а потом опять

заплакал. Потом его опять судорожно и тяжко стошнило церковным вином.

- Крепкое, ох крепкое вино, - выговорил Коротков и со стоном откинулся

на подушку. Прошло часа два, и непотушенная лампа освещала бледное лицо на

подушке и растрепанные волосы.


9. Машинная жуть


Осенний день встретил тов.Короткова расплывчато и странно. Боязливо

озираясь на лестнице, он взобрался на 8-й этаж, повернул наобум направо и

радостно вздрогнул. Нарисованная рука указывала ему на надпись "Комнаты

302-349". Следуя пальцу спасительной руки, он добрался до двери с надписью


"302 - БЮРО ПРЕТЕНЗИЙ".


Осторожно заглянув в нее, чтобы не столкнуться с кем не надо, Коротков

вошел и очутился перед семью женщинами за машинками. Поколебавшись

немного, он подошел к крайней - смуглой и матовой, поклонился и хотел

что-то сказать, но брюнетка вдруг перебила его. Взоры всех женщин

устремились на Короткова.

- Выйдем в коридор, - резко сказала матовая и судорожно поправила

прическу.

"Боже мой, опять, опять что-то..." - тоскливо мелькнуло в голове

Короткова. Тяжело вздохнув, он повиновался. Шесть оставшихся взволнованно

зашушукали вслед.

Брюнетка вывела Короткова и в полутьме пустого коридора сказала:

- Вы ужасны... Из-за вас я не спала всю ночь и решилась. Будь

по-вашему. Я отдамся вам.

Коротков посмотрел на смуглое с огромными глазами лицо, от которого

пахло ландышем, издал какой-то гортанный звук и ничего не сказал. Брюнетка

закинула голову, страдальчески оскалила зубы, схватила руки Короткова,

притянула его к себе и зашептала:

- Что ж ты молчишь, соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью, мой

змий. Целуй же меня, целуй скорее, пока нет никого из контрольной

комиссии.

Опять странный звук вылетел изо рта Короткова. Он пошатнулся, ощутил на

своих губах что-то сладкое и мягкое, и огромные зрачки оказались у самых

глаз Короткова.

- Я отдамся тебе... - шепнуло у самого рта Короткова.

- Мне не надо, - сипло ответил он, - у меня украли документы.

- Тэк-с, - вдруг раздалось сзади.

Коротков обернулся и увидал люстринового старичка.

- А-ах! - вскрикнула брюнетка и, закрыв лицо руками, убежала в дверь.

- Хи, - сказал старичок, - здорово. Куда ни придешь, вы, господин

Колобков. Ну и хват же вы. Да что там, целуй не целуй, не выцелуете

командировку. Мне, старичку, дали, мне и ехать. Вот что-с.

С этими словами он показал Короткову сухенький маленький шиш.

- А заявленьице я на вас подам, - злобно продолжал люстрин, - да-с.

Растлили трех в главном отделе, теперь, стало быть, до подотделов

добираетесь? Что их ангелочки теперь плачут, это вам все равно? Горюют они

теперь, бедные девочки, да ау, поздно-с. Не воротишь девичьей чести. Не

воротишь.

Старичок вытащил большой носовой платок с оранжевыми букетами, заплакал

и засморкался.

- Из рук старичка подъемные крохи желаете выдрать; господин Колобков?

Что ж... - Старичок затрясся и зарыдал, уронил портфель. - Берите,

кушайте. Пущай беспартийный, сочувствующий старичок с голоду помирает...

Пущай, мол. Туда ему и дорога, старой собаке. Ну, только попомните,

господин Колобков, - голос старичка стал пророчески грозным и налился

колоколами, - не пойдут они вам впрок, денежки эти сатанинские. Колом в

горле они у вас станут, - и старичок разлился в буйных рыданиях.

Истерика овладела Коротковым; внезапно и неожиданно для самого себя он

дробно затопал ногами.

- К чертовой матери! - тонко закричал он, и его больной голос разнесся

по сводам. - Я не Колобков. Отлезь от меня! Не Колобков. Не еду! Не еду!

Он начал рвать на себе воротничок.

Старичок мгновенно высох, от ужаса задрожал.

- Следующий! - каркнула дверь. Коротков смолк и кинулся в нее, свернув

влево, миновав машинки, и очутился перед рослым, изящным блондином в синем

костюме. Блондин кивнул Короткову головой и сказал:

- Покороче, товарищ. Разом. В два счета. Полтава или Иркутск?

- Документы украли, - дико озираясь, ответил растерзанный Коротков, - и

кот появился. Не имеет права. Я никогда в жизни не дрался, это спички.

Преследовать не имеет права. Я не посмотрю, что он Кальсонер. У меня

украли до...

- Ну, это вздор, - ответил синий, - обмундирование дадим, и рубахи, и

простыни. Если в Иркутск, так даже и полушубок подержанный. Короче.

Он музыкально звякнул ключом в замке, выдвинул ящик и, заглянув в него,

приветливо сказал:

- Пожалте, Сергей Николаевич.

И тотчас из ясеневого ящика выглянула причесанная, светлая, как лен,

голова и синие бегающие глаза. За ними изогнулась, как змеиная, шея,

хрустнул крахмальный воротничок, показался пиджак, руки, брюки, и через

секунду законченный секретарь, с писком "Доброе утро", вылез на красное

сукно. Он встряхнулся, как выкупавшийся пес, соскочил, заправил поглубже

манжеты, вынул из карманчика патентованное перо и в ту же минуту

застрочил.

Коротков отшатнулся, протянул руку и жалобно сказал синему:

- Смотрите, смотрите, он вылез из стола. Что же это такое?..

- Естественно, вылез, - ответил синий, - не лежать же ему весь день.

Пора. Время. Хронометраж.

- Но как? Как? - зазвенел Коротков.

- Ах ты. Господи, - взволновался синий, - не задерживайте, товарищ.

Брюнеткина голова вынырнула из двери и крикнула возбужденно и радостно:

- Я уже заслала его документы в Полтаву. И я еду с ним. У меня тетка в

Полтаве под 43 градусом широты и 5-м долготы.

- Ну и чудесно, - ответил блондин, - а то мне надоела эта волынка.

- Я не хочу! - вскричал Коротков, блуждая взором. - Она будет мне

отдаваться, а я терпеть этого не могу. Не хочу! Верните документы.

Священную мою фамилию. Восстановите!

- Товарищ, это в отделе брачующихся, - запищал секретарь, - мы ничего

не можем сделать.

- О, дурашка! - воскликнула брюнетка, выглянув опять. - Соглашайся!

Соглашайся! - кричала она суфлерским шепотом. Голова ее то скрывалась, то

появлялась.

- Товарищ! - зарыдал Коротков, размазывая по лицу слезы. - Товарищ!

Умоляю тебя, дай документы. Будь другом. Будь, прошу тебя всеми фибрами

души, и я уйду в монастырь.

- Товарищ! Без истерики. Конкретно и абстрактно изложите письменно и

устно, срочно и секретно - Полтава или Иркутск? Не отнимайте время у

занятого человека! По коридорам не ходить! Не плевать! Не курить! Разменом

денег не затруднять! - выйдя из себя, загремел блондин.

- Рукопожатия отменяются! - кукарекнул секретарь.

- Да здравствуют объятия! - страстно шепнула брюнетка и, как дуновение,

пронеслась по комнате, обдав ландышем шею Короткова.

- Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему

твоему, - прошамкал люстриновый и пролетел по воздуху, взмахивая полами

крылатки... - Я и не вхожу, не вхожу-с, - а бумажку все-таки подброшу, вот

так, хлоп!.. подпишешь любую - и на скамье подсудимых. - Он выкинул из

широкого черного рукава пачку белых листов, и они разлетелись и усеяли

столы, как чайки скалы на берегу.

Муть заходила в комнате, и окна стали качаться.

- Товарищ блондин! - плакал истомленный Коротков, - застрели ты меня на

месте, но выправь ты мне какой ни на есть документик. Руку я тебе поцелую.

В мути блондин стал пухнуть и вырастать, не переставая ни на минуту

бешено подписывать старичковы листки и швырять их секретарю, который ловил

их с радостным урчанием.

- Черт с ним! - загремел блондин, - черт с ним. Машинистки, гей!

Он махнул огромной рукой, стена перед глазами Короткова распалась, и

тридцать машин на столах, звякнув звоночками, заиграли фокстрот. Колыша

бедрами, сладострастно поводя плечами, взбрасывая кремовыми ногами белую

пену, парадом-алле двинулись тридцать женщин и пошли вокруг столов.

Белые змеи бумаги полезли в пасти машин, стали свиваться,

раскраиваться, сшиваться. Вылезли белые брюки с фиолетовыми лампасами.

"Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь

шантрапа".

- Надевай! - грохнул блондин в тумане.

- И-и-и-и, - тоненько заскулил Коротков и стал биться головой об угол

блондинова стола. Голове полегчало на минутку, и чье-то лицо в слезах

метнулось перед Коротковым.

- Валерьянки! - крикнул кто-то на потолке.

Крылатка, как черная птица, закрыла свет, старичок зашептал тревожно:

- Теперь одно спасение - к Дыркину в пятое отделение. Ходу! Ходу!

Запахло эфиром, потом руки неясно вынесли Короткова в полутемный

коридор. Крылатка обняла Короткова и повлекла, шепча и хихикая:

- Ну, я уж им удружил: такое подсыпал на столы, что каждому из них

достанется не меньше пяти лет с поражением на поле сражения. Ходу! Ходу!

Крылатка порхнула в сторону, потянуло ветром и сыростью из сетки,

уходящей в пропасть...


10. Страшный Дыркин


Зеркальная кабина стала падать вниз, и двое Коротковых упали вниз.

Второго Короткова первый и главный забыл в зеркале кабины и вышел один в

прохладный вестибюль. Очень толстый и розовый в цилиндре встретил

Короткова словами:

- И чудесно. Вот я вас и арестую.

- Меня нельзя арестовать, - ответил Коротков и засмеялся сатанинским

3273080823251439.html
3273269928358472.html
3273404718206959.html
3273482885767107.html
3273541877013510.html