Предисловие - страница 4

^ ЧАСТЬ 3. РАЗМЫШЛЕНИЯ

99 лет сквозь все преграды


Давая, дышится глубоко

не только совести, душе

И ум летит во мне высоко

На нужной богу высоте.

Сергей Шило.


ВСТУПЛЕНИЕ

Когда вышли в 1997-1999 годах мои книги воспоминаний и особенно после

моего 98-летия ко мне поступило много вопросов. Первым был вопрос "почему я,

будучи награжденным, орденами Ленина, 5 орденами Красного знамени, 3 другими

орденами СССР, а также орденом Чехословакии им. Егорова, прослужив в армии

свыше 3-х лет на генеральских должностях и совершив ряд блестящих операций,

остался в звании полковника.

Второй вопрос: чем объясните то, что Вам удалось дожить до 99 лет,

сохранив при этом память и работоспособность, которым могут позавидовать

даже молодые?

Третий вопрос: какие мои самые впечатляющие положительные и

отрицательные случаи жизни?

И вот в этой записи я постараюсь ответить на эти вопросы.


Мое счастье, что я остался полковником. Меня спасла Испания.

Возвратясь в ноябре 1937года из Испании в Ленинград и зайдя в военную

комендатуру станции Ленинград-Московский, место моей последней службы, я был

ошеломлен. Весь состав комендатуры был репрессирован, за исключением писаря,

за их связь с врагами народа, за то, что военный комендант станции Борис

Иванович Филиппов получил орден Красной Звезды по представлению начальника

военных сообщений Красной Армии генерала Апоги, который был, якобы, в группе

врагов народа. Я был заместителем Бориса Ивановича и если бы я не был в

Испании, то был бы репрессирован вместе с его помощниками. С тех пор я стал

спать в теплом белье.

При возвращении в Москву меня принял начальник главного

разведывательного управления красной Армии генерал С.Г. Гендин. Он поздравил

меня с возвращением и получением ордена Ленина и Красной Звезды, которые мне

вручил М.И. Калинин, и представил меня наркому обороны СССР маршалу

Ворошилову. Климент Ефремович выразил свое восхищение моими делами: взрывом

поезда со штабом итальянской авиационной дивизии, подрывом поезда в туннеле,

другими делами и дал указание Гендину о представлении меня к дальнейшим

наградам. Гендин представил меня к званию Героя Советского Союза, но сам был

вскоре арестован, в результате я остался в гостинице "Балчук", и продолжал

спать в теплом белье, Днем ходил в ГРУ и писал отчет, о том, как

диверсионная группа Доминго Унгрия превратилась в 14-й партизанский корпус.

Потом меня перестали пускать в ГРУ.

В Москве я нашел сослуживца Петра Николаевича Монахова, с которым я

прослужил 8 лет в Коростенском железнодорожном полку. Он, узнав, что я

работал за границей, оказал:

-- Илюша, ты работал за границей, а у меня дети. Больше я к нему не

заходил.

В начале февраля 1938 года меня пригласили на Лубянку и предложили

написать все о своей работе с Якиром и Берзиным. Ошеломленный, я вышел из

дома на Лубянке. Долго не мог опомниться. Что делать? Решил попытаться

попасть на прием к Ворошилову, ибо только он мог спасти меня. И я не ошибся.

Мне повезло, что я вместе с сыном А.Д. Цюрупы возвращался на пароходе из

Испании, а тот дружил с сыном Ворошилова. Он дал мне прямой телефон Клемента

Ефремовича. Я ему позвонил, рассказал о том, что у меня спрашивали на

Лубянке и просил его меня принять. Встреча состоялась и я услышал такой

разговор с Ежовым:

-- Здравствуйте, Николай Иванович. У меня сидит недавно прибывший из

Испании некий Старинов. Его допрашивали о выполнении заданий Якира и Берзина

по подготовке банд и закладке для них оружия.

Пауза. В трубке слышится неестественно тонкий говорок.

Снова говорит Ворошилов:

-- Конечно. Он выполнял задания врагов народа, но он был маленьким

человеком, мог и не знать сути дела.

Опять пауза. И опять говорит маршал:

-- Но он отличился в Испании в значительной мере искупил свою вину.

Оставьте его в покое, сами примем соответствующие меры. (Весь этот разговор

записан в моих воспоминаниях по согласованию с Ворошиловым К. . в 196З году

на его даче).

После этого последовал приказ о присвоении мне звания полковника и

назначении начальником Центрального научно-испытательного железнодорожного

полигона около станции Гороховец Горьковской области. По штату на этой

должности полагалось быть генералу.

Перед отъездом к новому месту службы мне предстояло побывать на лечении

в Кисловодске и я решил занести свои вещи к старинному знакомому Евсевию

Карповичу Афонько, с которым еще в 1926-1930 годы готовил к заграждению

приграничные участки Украины. Сейчас он работал на Метрострое и не

испугался, что я вернулся из-за рубежа. Я оставил у него радиоприемник,

пишущую машинку и другие вещи, которые я приобрел в Париже.

Вернувшись с курорта, я узнал, что Афонько репрессирован, но мои вещи

уцелели.

На полигоне мне не повезло. В конце ноября 1938 года были разморожены

несколько моторов автомашин и кранов по оплошности моих подчиненных и меня и

их могли обвинить во вредительстве. Но нам с комиссаром Денисовым удалось

найти человека, который все исправил. Все обошлось.

Осенью 1939 года меня стали обвинять в том, что я дал положительную

оценку изобретению Баркаря, проходящего на испытаниях у нас на полигоне, и к

тому времени арестованному. К счастью, в ноябре меня вызвали в Москву,

откуда я выбыл в Ленинград в качестве начальника оперативно-инженерной

группы по разминированию железных дорог на Карельском перешейке по мере

освобождения их войсками Красной Армией. Во время войны с Финляндией в

январе 1940 года я, был тяжело ранен в правую руку. Был награжден вторым

орденом Красного Знамена, которым к тому времени было награждено 236

человек.

При выписке из госпиталя мне была выписана справка о негодности к

военной службе со снятием с учета, но я эту оправку никому не показал вплоть

до 1999 года, когда оформил свою инвалидность 2-ой группы. С перевязанной

рукой я вернулся на полигон и с согласия начальника сообщений Красной Армии

приступил к исполнению своих обязанностей. Рука нуждалась в дальнейшем

лечении, т. к. кости срослись, а перебитые нервы вызвали ее паралич. Мне

помог начальник инженерных войск Красном Армии генерал А.Ф Хренов. который

пригласил меня к себе на работу в качестве начальника отдела минирования и

заграждений в Главное управление инженерных войск Красной Армии. Это дало

мне возможность продолжить лечение руки -- сшить разорванные нервы и снять

ее с повязки, но полностью восстановить руку не удалось.

Великая Отечественная война застала меня в командировке на учениях

войск Белорусского военного округа, которые должны были начаться 22 июня под

Брестом, но, к счастью, я с З.И. Колесниковым -- зам. начальника управления

боевой подготовки ГВИУ, доехали только до Кобрина (это, примерно, в 40 км от

Бреста) и там остались ночевать.

24 июня мы возвратились в Москву. 26 июня я был назначен, начальником

оперативно-инженерной группы Ставки Главнокомандующего на Западном фронте, в

распоряжение которого были приданы 3 саперных батальона и очень небольшое

количество минно-взрывных средств. Перед отъездом нас принял нарком обороны

маршал Тимошенко. От его имени мы получили широкие полномочия по разрушению

различных объектов перед наступающим противником. Сведения о маршрутах наших

групп, о дислокации штабов фронтов и армий, действующих на направлениях, где

предполагалось применять минно-взрывные заграждения и разрушению различных

объектов, мы получили у начальника оперативного управления Генерального

штаба генерал-майора Г.Н. Маландина, который предупредил, что мы прикрываем

московское стратегическое направление, и если не будут взорваны важные мосты

при отходе наших войск, или будут взорваны раньше отхода войск, то нас

расстреляют. Затем нам вручили мандат, подписанный наркомом обороны.

За Вязьмой возле моста через Днепр я предъявил свой мандат начальнику

охраны моста и объявил, что мост следует подготовить к разрушению. Не успел

я это договорить, как мы были окружены и обезоружены. Начальник охраны

презрительно бросил!

-- Плохо ваши хозяева работают? Не знают даже кому охрана мостов

подчинена. Теперь тебе крышка, гад фашистский. Оказывается, начальник-то

прав! Охрана мостов передана в ведение наркома внутренних дел, а наши

мандаты подписаны наркомом обороны. Нас доставили в районное отделение НКВД,

ушло Много времени на выяснение и управление нашими батальонами было

потеряно. Очень важные мосты через реку Березина у станции Борисово

досталась противнику целыми. Мехлис вызвал меня в штаб фронта, состоялась

неприятная беседа, которая закончилась только при появлении немецких

самолетов. Он ушел в укрытие.

Дальше группа действовала успешно.

В середине сентября я получил приказ срочно возвратиться в Москву. Мой

начальник М.А. Нагорный приказал заниматься заграждениями под Москвой, и я

несколько дней принимал участие в формировании новых частей, выезжал на

оборонительные рубежи - вокруг столицы, даже облетал их, выясняя, где как

усилить заграждения.

В конце сентября я был назначен начальником специальной

оперативно-инженерной группы для помощи войскам Юго-Западого фронта в

обороне харьковского района массовыми минно-взрывными заграждениями. В

ставке Верховного Главнокомандующего меня с начальником ГВИУ генералом Л.З.

Котляром принял глубокой ночью начальник генерального Штаба Красной Армии

маршал Шапошников В. Обрисовав обстановку, сложившуюся на Юго-Западном

фронте, он спросил меня:

-- Операцию "Альберих" помните?

Конечно, я хорошо знал эту операцию: военные историки считали ее самой

значительной по массовому разрушению и минированию.

-- Так вот, -- продолжал Шапошников, -- разрушать и минировать в

районе Харькова придется на гораздо большей площади, а пяти недель для

работы гарантировать не могу. Действовать придется быстро.

29 сентября я выехал в Харьков вместе в небольшой группой специалистов.

Задача была выполнена, несмотря на все тяжести, а 24 октября враг занял

Харьков.

10 ноября нашей группе пришлось испить чащу горечи: разведка доставила

в штаб Юго-Западного фронта копию приказа немецкого командования от 8 ноября

1941года. В приказе сообщалось, что при наступлении "доблестных войск

фюрера" на Харьков и в самом Харькове обнаружены в большом количестве

русские инженерные мины и среда них -- мины замедленного действия с часовым

замыкателями и электрохимическими взрывателями. Неумелая установка и

маскировка мин поэволили опытным саперам рейха быстро их обнаружить и

обезвредить".

В действительности, они ни одной неизвлекаемой мины замедленного

действия не обезвредили и мины продолжали длительное время взрываться, но

это было установлено только после освобождения Харькова в 1943 году.

Копию названного приказа в переводе на русский язык мне доставили с

сопроводительной запиской, написанной незнакомым, но энергичным почерком:

"Эти легко обнаруживаемые и обезвреживаемые мины устанавливались под

руководством полковника И.Г. Старинова".

Не успел, я дать объяснения. Военному Совету фронта, где указать на

моменты, явно свидетельствующие, что приказ фашистского командования -

фальшивка, как пришло новее известие: немецкие саперы извлекли из

полуподвала дома No 17 на улице Дзержинского в Харькове особенно сложную

мину и теперь в доме расположился начальник гарнизона генерал-лейтенант

Георг фон Браун.

Нервы мои были напряжены, двое суток прожил так, словно сам находился

на неизвлекаемой мине. 13 ноября Н.С. Хрущев дал указание произвести взрыв

радиомин в Харькове и 14-го ноября мы его выполнили, послав рано утром

радиосигналы с Воронежской радиостанции. Днем 14 ноября посланный на

разведку самолет, сфотографировал интересующие военный Совет районы

Харькова. Снимки подтвердили, что часть радиомин взорвались с большим

эффектом. К сожалению, район улицы Дзержинского в объектив фотоаппарата не

попал и результат взрыва особняка Хрущева я увидел только после освобождения

Харькова, в августе 1943 года, а о результатах операции "Западня" я узнал

только после окончания войны, но я уже не был в инженерных войсках. Больше

того, после войны я увидел в Харьковском музее фотоснимки разрушений ряда

объектов, в ом числе особняка Хрущева, штаба Украинского военного округа,

якобы разрушенных партизанами-подпольщиками. Эта фальсификация была

проделана бывшим секретарем Харьковского обкома партии А.А. Епишевым. Правда

была восстановлена только 6 февраля 1963 года, после публикации статьи

Овидия Горчакова в "Известиях". А через пару лет об операции "Западня" был

создан фильм "История одной идеи". Он неоднократно показывался по

телевизору.

В июне 1943 года меня вызвал Хрущев и показал письмо начальника

инженерных войск Назарова, в котором писалось, что при наступлении немцев на

Ростов, враг легко преодолел оборонительные рубежи на дальних подступах.

Минные заграждения производились под руководством полковника Старинова.

Никита Сергеевич спросил меня, что я могу сказать по этому письму. Меня оно

возмутило, но не обескуражило. Я ответил:

-- Действительно, я участвовал в январе-феврале 1942 года в устройстве

этих заграждений совместно с майором Журиным, начальником инженерных войск

56 армии. У нас было очень мало противотанковых и противопехотных мин. Я

организовал их производство в Ростове, Новочеркасске и Акае. Работы по

минным заграждениям мы закончили в начале марта, и я убыл в Москву. В связи

с таянием снега мины оказались на поверхности и саперы 56-й армии под

руководством майора Журина проделали огромную работу по маскировке

установленных мин. Это, наверное, заметили немцы. Когда началось наступление

на Ростов, минными заграждениями занимался майор Журин, а я к ним никакого

отношения не имел. Больше того, командующий 56 Армией генерал Цыганов, при

встрече с ним в 1942 году отметил исключительно важное значение "Ледовых

походов" через замерзающий Таганрогский залив. Это организованные нашей

группой ледовые походы, способствовали тому, что немцы не вторглись зимой

1942 года на Кубань.

Хрущев внимательно выслушал меня, улыбнулся и сказал:

-- Ясно. Завтра полетим вместе на фронт.

И я вместе с Хрущевым и Строкачем полетел на Воронежский фронт. В

течение пяти дней мы знакомились с состоянием минно-взрывных заграждений на

Курской дуге. Я убедился, что в случае наступления войск противника, он не

сможет использовать на оккупированной им территории железные и автомобильные

дороги, так как проделана большая работа по устройству на них заграждений.

Назад возвращались опять вместе. Через несколько минут полета загорелся

правый мотор. Была сделана вынужденная посадка и мы пересели на другой.

Хрущев вел себя спокойно.

Наибольшую опасность представляла для меня моя деятельность на поприще

партизанской войны, когда мне пришлось выступить против начальника штаба

партизанского движения П.К. Пономаренко, отстаивая ленинское положение о

том, что "партизанское выступление не месть, а военные действия". В

результате у нас сложились очень тяжелые отношения. Особенно они стали

опасны для меня после того, как я отрицательно отнесся к идее "рельсовой

войны", предложенной Пономаренко и одобренной Сталиным.

Вот как это было.

В начале июля 1941 года в штабе Западного фронта я встретился с

Ворошиловым, который поинтересовался, готовлю ли я партизан и обещал вызвать

и подключать меня по этому делу.

11 июля я встретил группу капитана артиллериста Васильева, вышедшую из

тыла противника и тут же я вспомнил положение Дениса Давыдова и Михаила

Фрунзе о значении и наших возможностях вести партизанские действия.

Вызова от Ворошилова не было и я пошел к находящемуся в штабе фронта

представителю Ставки армейскому комиссару 1 ранга 3.Л. Мехлису. Он принял

меня и выслушал мои предложения по вопросам партизанской войны. Я объяснил

какое важное, непрерывно возрастающее значение имеет минирование железных

дорог в тылу немецких войск, что диверсии на коммуникациях врага потребуют

гораздо меньше сил и средств, чем их бомбардировка, что врагу не хватит сил

для надежной охраны коммуникаций. Мехлис ничего не предпринял. Тогда я

обратился к члену Военного Совета фронта П.К. Пономаренко и показал ему

сделанные мною в полевых условиях два образца противопоездных мин ПМС и КЗ

-- колесный замыкатель.

Пономаренко попросил меня немедленно представить записку на имя наркома

обороны и проект приказа НКО об организации оперативного учебного центра

Западного фронта и его штат. На следующий день они были подписаны маршалом

Тимошенко, который, оставаясь наркомом обороны, принял командование Западным

фронтом. Таким образом, 13 июля был создан оперативно-учебный центр -- ОУЦ

западного фронта. Начальником его назначили меня.

В задачу ОУЦ входили: подготовка, материально-техническое обеспечение и

переброска в тыл противника партизанских формирований.

Свою деятельность я начал с подготовки инструкторов из приданных мне

офицеров-пограничников и из наиболее грамотных людей, желавших вступить в

борьбу с врагом в его тылу. Это мне удалось сделать в течение двух недель и

одновременно, вопреки моему желанию, офицеры-пограничники перебрасывали в

тыл противника диверсионные группы и партизанские отряди без должной

подготовки по указанию ЦК партии Белоруссии.

В конце августа 1942 года Пономаренко по просьбе Хрущева направил меня,

в Киев для подготовки там группы инструкторов, что я сделал за пять суток.

Но ни одного партизана, подготовленного нами до войны, я в Киеве не нашел.

Когда я представил составленный мною список подготовленных до войны партизан

секретарю ЦК компартии Украины Бурмистренко М.Д., то и тот никого не нашел.

В ноябре 1941 года представил Пономаренко отчет о работе ОУЦ за четыре

месяца и письмо на имя И.В. Сталина, в котором доказывалась на основе моего

испанского опыта и первых донесений партизанских командиров, возвратившихся

из тыла, потребность в организации широкой систематической диверсионной

работы и предлагались необходимые для этого меры. Я показывал, что танковый

батальон -- грозная сила на поле сражения -- в эшелоне совершенно

беспомощен и может быть уничтожен даже двумя диверсантами. Плановыми

массовыми диверсиями можно закрыть движение на железных дорогах и ночное

движение на автомобильных. Это заставит противника снять с фронта десятки

дивизий на охрану коммуникаций, которые затруднят осуществление диверсий, но

не исключат их. Я предлагал создать на каждом фронте по одной диверсионной

бригаде и широко готовить асов-диверсантов.

Пономаренко не возразил против содержания моего письма, но предложил

послать его тов. Сталину от имени ЦК партии Белоруссии. Для надежности. Я

согласился. Такое письмо было написано и отправлено. Однако, как я позже

узнал, оно было сильно отредактировано: в нем не было приведенных мною

выражений о том, что партизанские выступления не месть, а военные действия;

о тем, что основная цель партизанской войны -- отрезать войска противника

от источника снабжения; о том, что, надо готовить асов-диверсантов. Больше

того, предлагалось от длительной подготовки одиночек или групп

"классиков-диверсантов" перейти к широко организованной, планированной

массовой диверсионной работе. Но, как показал опыт партизанской войны в

Испании, это можно было достичь только при наличии достаточного количества

классиков-диверсантов.

В своих работах Пономаренко пишет, что это письмо написано им на основе

опыта, полученного в результате трех месяцев партизанской борьбы. В

действительности, мое письмо, которое использовал Поыемаренко, было написано

на опыте партизанской войны в Испании.

В декабре 1941 года Сталин вызвал Пономаренко. Состоялась двухчасовая

беседа по вопросам развития и руководства партизанским движением. Сталин

указывал, что надо ориентировать партизан на то, чтобы они решали свои

задачи, захватывая трофеи, собирая брошенные отступающими войсками на полях

сражений оружие и боеприпасы. Правда отмечалось, что по мере возможности,

снабжение партизан из центра будет расширяться, но этот путь пока не может

стать основным, главным образом, из-за нехватки самолетов.

Сталин и Пономаренко высказались против специальных формирований для

переброски их в тыл противника. Вместо этого Сталин предложил Пономаренко

приступить к организации центрального штаба партизанского движения при

Ставке Верховного Главнокомандующего и возглавить этот штаб.

С первого дня работы ЦШПД его усилия были направлены на организацию

связи с партизанскими отрядами. Для этого была создана радиошкола. После

разгрома немцев под Москвой Сталин дал указание прекратить работу по

формированию штабов партизанского движения, а центральную радиошколу

перевели на бюджет Совнаркома Белоруссии.

Весной 1942 года началось мощное наступление немцев на юге. В

результате 30 мая было принято решение ГКО: в целях объединения руководства

партизанским движением в тылу врага и для его дальнейшего развития создать

центральный штаб партизанского движения (ЦШПД) при Ставке Верховного

Главнокомандования, а также образовать Украинский, Брянский, Западный,

Калининский, Ленинградский и Карело-Финский штабы партизанского движения.

Впоследствии: были созданы другие штабы. П.К. Пономаренко был назначен

начальником ЦШПД.

В конце августа меня срочно вызвал в Москву заместитель министра

обороны генерал Щаденко Е.А. и, вопреки моим возражениям приказал мне

явиться в распоряжение начальника ЦШПД, не сдав командование пятой отдельной

инженерной бригады.

Пономаренко назначил меня начальником технического отдела ЦШПД и

согласился со мной о формировании высшей оперативной школы с использованием

группы испанцев.

6 сентября был учрежден пост Главнокомандующего партизанским движением

во главе с К.Е. Ворошиловым.

8 сентября по предложению Ворошилова меня назначили помощником

начальника ЦШПД по диверсиям. Ворошилов, имея опыт партизанской войны,

проделал большую работу по материально-техническому обеспечению партизан.

Еще в начале августа 1942 года мы с комиссаром пятой отдельной

инженерной бригады А.И. Болотовым написали письмо И.В. Сталину и обосновали

необходимость срочного создания диверсионных бригад. Нас поддержал

Командующий Калининским фронтом И.С. Конев. Письмо попало Ворошилову. Узнав

об этом, Конев направил нас к нему. Ворошилов принял нас в присутствии М.И.

Калинина. Они полностью согласились с нашим предложением. Ворошилов позвонил

помощнику Маленкова, который: нас принял. Маленков прочитал письмо и

приказал явиться вместе с начальником инженерных войск Красной Армии с

планом создания таких войск. На следую-щий день мы с таким планом явились к

Маленкову. Он познакомился с ним и позвонил Василевскому, начальнику

Генштаба, чтобы тот принял нас и сказал ему, что наше предложение ГКО

утвердит.

Василевский прочитал наши предложения, поинтересовался, как мы будем

перебрасывать эти бригады в тыл противника. Мы ответили, что, главным

образом, через линию фронта и по воздуху. Опыт наземной переброски -- у нас

уже есть. Других вопросов он не задавал. Но вместо бригад были созданы

отдельные батальоны минеров без нужных для них средств радиосвязи. Но они,

несмотря на это, успешно действовали в тылу противника. Однако, не было

создано централизованного ими руководства.

В октябре 1942 года Ворошилов, начальник. оперативного управления ЦШПД

Сивков и я подписали письмо И.В. Сталину о необходимости военизации

партизанских сил в тылу врага, создании крупных соединений вплоть до дивизий

и корпусов. Генерал Сивков был у Василевского, тот возразил. Начальник ЦШПД

категорически возразил. Я был на приеме у Маленкова, тот уже ничего не

решил. А в ноябре 1942 года был упразднен пост Главнокомандующего

партизанским движением, якобы из-за излишней централизации, а также по тому,

что партизанским движением лучше руководить, чем командовать.

7 марта 1943 года был ликвидирован ЦШПД и в тылу противника

самостоятельно действовали партизанские формирования, руководимые

периферийными штабами партизанского движения, органами разведки Красной

Армии, НКВД, гвардейские минеры. Это иногда приводило к тому, что одни

партизаны вербовали разведчиков на контролируемой противником территории,

другие их уничтожали.

17 апреля 1943 года ЦШПД вновь был восстановлен, но Украинский штаб

остался в подчинении Ставки. Окончательно ЦШПД был упразднен 14 января 1944

года, когда партизанская война была в самом разгаре.

Роковую роль в том, что я 62-й год нахожусь в звании полковника и не

получил ряд заслуженных наград, сыграло наше разногласие с П.К. Пономаренко,

а позже с маршалом Голиковым.

Разногласия с Пономаренко начались с первого же дня, как я вступил в

должность начальника оперативно-учебного центра Западного фронта. В этой

должности я предложил приостановить переброску партизанских формирований в

тыл противника без должной подготовки и без нужных диверсионных средств.

Пономаренко приказал подготовку диверсантов ограничить 7-10 днями и не

увлекаться подготовкой, как он называл, классиков-диверсантов. Мои

предложения о создании специального органа для руководства партизанскими

силами, о плакировании их действий и всестороннего их обеспечения

Пономаренко отклонил и приказал руководствоваться директивой ЦК и СНК от 18

июля 1941 года. Он считал, что партизанами должны руководить подпольные

партийные органы и утверждал, что централизованное управление действиями

партизан приведет к тому, что эти планы повиснут в воздухе, так как к

моменту их исполнения противник будет в другом месте. Вместо создания

крупных партизанских соединений вплоть до дивизий и корпусов Пономаренко

утверждал, и это было записано в проекте полевого устава 1943 года, что

основной единицей партизанских сил является отдельный самостоятельно

действующий партизанский отряд.

Однако, опыт показал в дальнейшем, что основной силой стали крупные

партизанские соединения, вплоть до партизанских дивизий, такие как

соединение С.А. Ковпака, А.Ф. Федорова, М. Наумова, Гришина и других.

Пономаренко считал, что основным источником снабжения партизан являются

трофеи. Я же считал, что партизан надо снабжать всем необходимым из тыла

Красной Армии, так как они являются составной частью Вооруженных. Сил.

Сегодня мы знаем, что трофеи не обеспечили и 5% потребности партизан.

Я не был согласен со сталинской установкой "гони немцев на мороз", так

как от этого больше страдало население, чем немцы и это приводило к тому,

что резко уменьшилась численности партизан и увеличилась численность

полицейских. Однако, и это еще мне как-то простилось.

Но самым опасным для меня стало мое резко отрицательное отношение к

"рельсовой войне", которую превозносил Пономаренко, и которую историки

превозносят до сих пор. В 1986 году академическое издательство выпустило

книгу П.К. Пономаренко "Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских

захватчиков 1941-1945 гг."

В этой книге автор утверждал, что "рельсовая война" проходилась в

полном соответствии с "планами советского военного командования".

"На основе опыта рельсовых ударов партизан в 1942 году и первой

половина 1943 года ЦШПД приступил в июне 1943 года к разработке первой общей

операции "рельсовой войны", Этот план основывался на следующих предпосылках.

Партизанское движение к этому времени было уже настолько мощным, что

партизанские отряды и бригады имелись повсеместно вблизи важнейших

железнодорожных коммуникаций противника".

"Партизанское движение являлось вполне управляемым. Существовавшая сеть

радиосвязи обеспечивала оперативное руководстве и давала возможность

организовать нанесение координированных ударов крупными силами партизан по

определенным объектам противника в установленное время".

"Подрыв рельсов не представлял сложности и можно было в кратчайшие

сроки научить людей производить такие взрывы. Авиационно-транспортные

возможности ЦШПД позволяли снабдить партизанские бригады и отряды

необходимым для рельсовых ударов количеством взрывчатых веществ и

детонаторов".

"Партизаня смогут повторить удары, усилить дезорганизацию транспорта и

поставить противника перед катастрофическим недостатком рельсов".

"24 июня 1943 года план "Рельсовой войны" обсудил ЦК компартии

Белоруссии и принял постановление "О разрушении железнодорожных коммуникаций

противника методом "Рельсовой войны".

"К 9 июля 1943 года ЦШПД закончил разработку детального плана первого

удара рельсовых войны, а теперь требовалось доложить его ЦК ВКП(б) и

Верховному Главнокомандующему и получить одобрение и необходимые меры

помощи".

"Всего для этого с 12 июля не 1 сентября необходимо произвести 400

самолетовылетов".

По предварительным подсчетам ЦШПД, партизанам необходимо было доставить

200-250 т взрывчатых веществ. Кроме того, учитывалось, что многие участки

железных дорог будут браться с боя, поэтому партизан следовало обеспечить

боеприпасами и медикаментами.

Первый одновременный удар операции "рельсовая война" ЦШПД намечал

провести в первых числах августа. В это время предполагался отход 2-й

немецкой танковой армии из района сражения на Курской дуге".

"И.В. Сталин рекомендовал начать операцию немного раньше Это оказало бы

влияние на складывающуюся "обстановку во фронтовом тылу 2-й танковой армии и

не противоречило бы общей задаче операции".

"Верховный главнокомандующий оценил эти взаимодействия партизан с

Красной Армии, как первую крупную, совместно разработанную стратегическую

операцию по разгрому противника".

"Получив одобрение Ставки ВГК ЦШПД 14 июля 1945 года издал приказ. "О

партизанской "рельсовой войне" на коммуникациях врага".

"Партизанским соединениям и отрядам, дислоцирующимся в районах железных

дорог, приказывалась: "Одновременно с другими диверсиями проводить

систематическое и повсеместное разрушение рельсов производить на основных

магистралях, запасных, подъездных вспомогательных, деповских путях",

уничтожать запасные рельсы" исключая для противника возможность перешивания

и маневрирования рельсами".

"В приказе говорилось: "ЦШПД предупреждает партизан и партизанок,

командный и политический состав отрядов и бригад, что операция эта имеет

исключительное значение, может сорвать все замыслы врага, поставить его в

катастрофическое положение".

"Выделенные части авиации... блестяще справились с задачей и доставили

к началу операции необходимые грузы боевого снабжения..."

" Первые удар рельсовой войны в ночь на 22 июля 1943 года нанесли

орловские партизаны, выступившие, как и было обусловлено Ставкой, ранее

намеченной общей операции".

... "на восьми участках в одну ночь взорвали 5133 рельсов".

"В наследующие дни орловские и брянские партизаны продолжали наносить

удары ... и к началу общей операции взорвали 9526 рельсов". .

З августа 1943 года началась общая операция "рельсовая война", когда

партизанские отряды и соединения нанесли первый массированный удар по

железным дорогам.

"Операция началась одновременно на фронте в 1000 км и охватила весь тыл

немецко-фашистских войск от линии фронта до западной границы СССР".

Далее Пономаренко приводит таблицу, из которой видно, что украинские

партизаны фактически не принимала участия в этой рельсовой войне. Во время

первого этапа партизаны Украины должны были подорвать 80 000 рельсов, они

подорвали только 7 100.

Во втором они подорвали 620 штук и в планы рельсовой войны они больше

не входили. В этом моя заслуга и в то же время меня это поставило над

обрывом в пропасть.

Мне удалось доказать вредность разработанного ЦЦШД плана для войск

Красной Армии начальнику ЦШПД генералу Т.А.. Строкачу и Первому секретарю ЦК

компартии Украины Н.С. Хрущеву. Они со мной фактически согласились и

украинские партизаны фактически в этой войне не участвовали. Я привел им

следующие доводы:

1. У нас не хватает взрывчатых веществ для крушения поездов.

2. На контролируемой противником территории. СССР свыше 10 млн. рельс и

он снимает их с ненужных ему участков и вывозит в Германию на переплавку в

то же время немцы испытывают острый недостаток паровозов и вынужден их

производить за счет сокращения выпуска танков.

3.. Установка приказа, рекомендующая уничтожать рельсы не только на

магистралях, но и на запасных путях, полезна не Красной Армии, а противнику,

особенно когда он отступает. Понятно ведь, что при отходе противник будет

уничтожать рельсы на магистралях, а остальные пути будут подорваны

партизанами, и наступающим частям Красной Армии нечем будет восстанавливать

разрушенные противником дороги.

4. Эффективность, взрывчатых веществ, которых партизанам не достает для

крушения поездов, в десятки раз выше, чем при подрыве рельсов, так как при

крушении поезда урон, наносимый противнику, в сотни раз больше, чем тот,

который наносится подвижному составу и перевозимое грузу.

Н.С. Хрущев выслушал мою оценку рельсовой войны и весьма опечалился:

"Да-а, согласен, "но вся беда в. том, что план "рельсовой войны" одобрил

Иосиф Виссарионович. Если. нам дадут дополнительные взрывчатые вещества,

специально выделенные для этой операции, то придется участвовать, не внося

никаких корректив в утвержденный Сталиным план "рельсовой войны".

Для этой цели нам было доставлено всего две тонны взрывчатых веществ,

хотя для выполнения плана по взрыву 88 000 рельсов нам надо было 32 тонны.

Как позже показал опыт, партизаны убедились, что массовый подрыв

рельсов вызвал почти полное прекращение движения поездов на многих

магистралях только в первые 5 -- 6 дней, затем охрана магистралей была

усилена и партизаны стали подрывать ненужные противнику участки. Для

восстановления движения немцы стали применять сварку подорванных рельсов,

применяли для стыковки специальные подкладки, а потом стали применять

накладки на разрыв длиной 80 сантиметров.

Вскоре после начала рельсовой операции было установлено, что специально

изготовленные для этой операции стограммовые толовые шашки, хорошо

показавшие себя на испытаниях, во многих случаях при взрыве оставляли на

рельсы пробоину или пятно.

В ходе операции рельсовой войны за 1,5 месяцев советскими партизанами

было подорвано 24 705 рельсов, не в это же время в июле белорусскими

партизанами было произведено 743 крушения поездов, а в августе, в разгар

"рельсовой войны", они подорвали всего 467 поездов. Партизанам стало ясно,

что "рельсовая война" менее эффективна, чем крушение поездов и они резко

снизали количество подрываемых рельсов и увеличили количество подрываемых

поездов, и в дальнейшем уже подрывали около 800 поездов в месяц. Выкладки

можно продолжать.

Мое отрицательное отношение к рельсовой войне сделало Пономаренко моим

врагом. Он настроил против меня начальника главного управления кадров

генерала Ф.М. Голикова. Надо заметить, что до начала рельсовой войны

Пономаренко всячески старался приблизить меня к себе, вплоть до того, что

взял к себе в помощники по диверсиям и одновременно назначил начальником

технического отдела ЦШПД, сохранив при этом за мной должность начальника

Высшей оперативной школы особого назначения, -- генеральская должность.

В результате чехарды со штабами партизанского движения я в мае 1943

года стал заместителем начальника Украинского ШПД по диверсиям под

руководством Т.А. Строкача.

В начале мая в Москве я встретился с Пономаренко. Мы беседовали о том,

как отрезать вражеские войска от источников снабжения и он предложил

осуществить это путем подрыва 800 000 рельсов за месяц. Я же остался верен

своему мнению, что это можно сделать только крушением поездов. Он хотел,

чтобы я принял участие в разработке операции "рельсовая война", Мои

возражения не стал выслушивать и мы холодно расстались. Больше я с ним не

встречался. В своей книге о партизанской борьбе он обо мне не пишет ни

слова. Более того, его отрицательное отношение ко мне нашло отражение в

отчете центрального штаба, где моя работа оценивается негативно. Кроме того

пропало много документов с моими предложениями Так, не было ни слова

упомянуто об оперативно-учебном центре Западного фронта, который подготовил

около 1600 человек и свыше 300 из них перебросил через линию фронта. Только

в отчете отмечено, что мины ПМС нашли самое широкое применение среди

партизан, но может это потому, что он мог не знать , что ПМС мгновенного и

замедленного действия изобретены мной.

В июне 1942 года меня потрясло сообщение о взрыве самолета на аэродроме

Внуково с минно-подрывным имуществом, направляемом партизанам. Будучи

заместителем УШПД по диверсиям; я, ошеломленный, вылетел в Москву. К этому

времени были следующие версии взрыва: наличие в перевозимых грузах таких

средств, которые могли взорваться при транспортировке из-за плохой упаковки;

что это может быть диверсия; я выдвинул новую версию.

В это время я получил еще одно страшное известие: из нашей школы

исчезли три испанца, в том числе, Сальвадор Кампильо -- участник "ледовых

походов" и партизанских действий на Северном Кавказе. Кампильо привлекался к

упаковке отправляемых партизанам минно-взрывных средств. В результате этого

Строкач принял решение об откомандировании испанцев из школы. Мне удалось

договориться с А.П. Судоплатовым, в распоряжении которого была отдельная

мотострелковая бригада специального назначения (ОМСБОН), являвшаяся по сути

оперативно-учебным центром по подготовке и переброске партизан в тыл

противника по линии НКВД, чтобы он принял испанцев к себе. Это спасло меня и

Судоплатова. Но после ареста Берии был арестован и Судоплатов. Ему грозил

расстрел, но Долорес Ибарурри обратилась к Хрущеву и попросила смягчить

наказание в благодарность за спасение испанцев. Судоплатову дали 15 лет.

А самолет, как было установлено следствием, взорвался потому, что на

его борту находились дополнительные баки с бензином, которые не сняли с

самолета утром, а днем произошло испарение бензина и взрыв.

Позже установлено было и про испанцев: оказалось, что Кампильо с

друзьями решили уйти в Испанию и там бороться с фашистами. Их задержали уже

в Тегеране и осудили на 10 лет.

В. 1964 году к изданию была подготовлена моя книга воспоминаний "Мины

ждут своего часа", но после падения Хрущева из нее было изъято целых 8

печатных листов. В 1965 году "Воениздат" расторг со мной договор об издании

второй книги. В том же году журнал "Подъем" прекратил публикацию этой книги,

предпринятую ими раньше.

Я почувствовал, что, пришедшие к власти руководители, не допустят

правды о вкладе Хрущева в войну в тылу врага и моего отношения к "рельсовой

войне". Я попал в опалу. Этому способствовало и то, что в сентябре-ноябре

1944 года я в должности начальника военной миссии СССР при Главнокомандующем

народно-освобедительной армии Югославии, дружно работал с Тито.

Все это привело к тому, что я не мог защитить докторскую диссертацию, и

только в 1988 году в свет вышла моя вторая книга воспоминаний "Пройди

незримый", хотя опять в резко сокращенном виде. Все вышесказанное и привело

к тому, что я так и остался полковником, и вот уже 62-й год с честью ношу

это звание.

А теперь о моем долголетии.

Мне пошел сотый год. Я еще могу понемногу гулять по квартире, а на

память свою пока не жалуюсь. Плохо только, что зрение слабое.

В 1927 году доктор медицины Губерлис, лечивший меня от ревмокардита,

сказал, чтобы я не отчаивался, что при должном лечении и поведении могу

прожить больше 50 лет. И прожил.

Теперь, анализируя всю свою жизнь, я могу сказать, как я дожил до

сотого года.

Я был первым ребенком в семье. Когда я родился матери было немногим

меньше двадцати, отцу -- немного больше. Однако, мои родители не стали

долгожителями. Мать умерла 38, отец -- 54 дет. Не были долгожителями и их

родители. Я их и не знаю.

Детство мое было трудным. Семья состояла из 8 человек, а жили все в

одной комнате, спали на двухярусных нарах. Летом бегали босиком, веща

донашивали друг за другом. С 8 лет я уже стад зарабатывать деньги, собирал

грибы и ягоды и вместе с матерью продавал на базаре. С 12 дет я уже работал

сторожем на торфяной машине, поддерживая в ней огонь. Учился я тогда в

начальной школе, в Завидово, куда ездил поездом, вставая в пять утра.

Я очень рано начинал купаться в пруду и купался до поздней осени, а

зимой по утрам обтирался мокрым полотенцем. В холодной воде ловил рыбу

неводом. Рано стал заниматься спортом, кататься на коньках и ходить на

лыжах. Когда мне было 9 лет, отец сжег кисет и перестал курить. Пьяным я его

никогда не видел и в доме у нас водки не было.

До первого ранения с 1919 году я у врача никогда не был. Ранение было

легким, но на фронте первая помощь оказывается не сразу, у меня началась

гангрена. Встал вопрос об удалении правой ноги до колена. Но, к счастью,

меня вылечили и ногу сохранили.

В годы гражданской войны у меня. были тяжелые переживания: плен и побег

из плена.

В 1924 году я был в санатории в Ессентуках -- лечил желудок. Через год

я его вылечил, выполняя указания врачей, соответствующим питанием.

В 1927 году при выполнении работ по спасению моста во время ледохода, я

оказался в ледяной воде, и находясь в мокрой одежде, сально простудился.

После этого я заболел ревматизмом, и оказался в госпитале. Были поражены все

суставы и сердце. Пролежал 7 месяцев, а выписавшись из госпиталя, едва дошел

да извозчика. Приехав в полк, вступил в исполнение своих обязанностей

командира роты, с трудом доходя до казармы.

В госпитале я попил огромное количество лекарств, особенно салициловой

кислоты. Благодаря этому, а такие хорошему питанию, ч вылечился, но порок

сердца у меня остался. По состоянию здоровья я подлежал увольнению, но

командованию полка оставило меня на службе.

В 1928 году я пытался поступить в военно-инженерную академию, но

провалился на экзамене. Поступил в 1930 году сразу на второй курс в

военно-транспортную, академию и в 1935 году окончил ее с отличием.

В 1936 -- 1937 годах участвовал в партизанской войне в Испании в

качестве советника, готовя диверсантов и не раз ходя с ними в тыл

противника. За это время я ни разу ничем не болел. И сердце меня не подвело.

Курить я никогда и не начинал, а водку, один раз попробовав, не пил уже

никогда. Вина в Испании было очень много и бесплатно, но я его тоже не пил,

а предпочитал соки. Пиво один раз в жизни попробовал.

В 1937 году после возвращения из Испании, я много переживал, оставшись

в течение трех месяцев без работы. Это серьезно подорвало мое здоровье. Но

когда все наладилось, и мне дали путевку в Кисловодск, я поправился.

В 1939 году во время войны с Финляндией я был тяжело ранен в правую

руку, получил справку о негодности к военной службе со снятием с учета.

Справку никому не показал, руку помогли лечить: сшили перебитые нервы, кости

срослись, но рука так и осталась мало трудоспособной, и опять благодаря

друзьям я остался служить в армии.

В годы Великой Отечественной войны ни разу не болел и не был ранен,

несмотря на то, что попадал в очень тяжелые положения.

Но вскоре после окончания войны я месяц пролежал в госпитале с

воспалением легких, потом трижды лежал с холицеститом. Не раз болел ангиной

и гриппом, но благодаря усилиям врачей, медикаментам и моему правильному

образу жизни, я полностью выздоравливал. Рациональное питание я всегда

считал первостепенной важностью, никогда не злоупотреблял ничем, предпочитал

больше всего молочно-растительную пищу, фрукты и соки. Очень много гулял.

Были в моей жизни моменты, отрицательно действующие на мое состояние

здоровья. Это, прежде всего, свержение Н.С. Хрущева в результате заговора

сталинистов. Хрущев резко срезал многие привилегии, установленные Сталиным

руководящему составу. Он пытался ограничить сроки пребывания на

ответственных постах и вместо голосования за одного кандидата организовать

выборы. Заговорщики сделали все возможное, чтобы сделать фигуру Хрущева

менее популярной: при наличии в стране продовольствия, был организован его

недостаток. Возникли очереди. Мне, перед падением Хрущева, пришлось быть в

Киеве: магазины были полупустыми. На другой день после снятия Хрущева

положение резке улучшилось. В магазинах сразу стало много всяких товаров и

продуктов.

Особенно тяжело мы с Татьяной Петровной переживали перестройку и

реформы. Для нас были черными днями в календаре 12 июня 1990 года и сговор в

Беловежской пуще в 1991 году, в результате которого за пределами России

оказались войска семи военных округов, около 25 миллионов русских, в том

числе все мои племянники.

В 1948 году мне удалось добиться создания в Военном институте МВД

группы "Организация и тактика партизанской вейны", которую я возглавил по

совместительству с должностью начальника кафедры тыла. В результате

деятельности этой группы появились десятки энтузиастов, которые стали

глубоко. изучать вопросы партизанской войны, я их числе были Владимир

Николаевич Андрианов, Григорий Иванович Бояринов, Петр Иванович Нищев,

Владимир. Игоревич Проничев, Борис Федорович Баранов, Анатолий Исаевич

Цветков, Сергей Крылов, Юрий Николаевич Поляков, впоследствии В.Н. Андрианов

и Г.И. Бояринов добились создания Курсов Усовершенствования Офицерского

Состава при Академии КГБ, где были подготовлены сотни специалистов, ставших

позже фундаментом "Вымпела" и "Альфы". Многие из учеников стали моими

друзьями, а В.Н. Андрианов, Б.Ф. Баранов, П.И. Нищев -- начальниками.

Во время тяжелых переживаний мои друзья всегда меня поддерживали и

помогали. Большую помощь оказал мне Игорь Викторович Ввлошин, Юрий Иванович

Дроздов. Внимание и помощь оказывают мне В.Б Волков, Б.А. Плешкунов, П.И.

Нищвв, Д.А. Шапошников, В.П. Симонов, В.М. Варешин, И.М. Погребной, В.А.

Братусь, С.П. Шиле, В.И. Кикоть, С.П. Штин, В.Н. Поляков.

В издании моих последних книг особо большую помощь оказали мне Л.П.

Лаврухина и И.И. Комарова, которая к тому же, вместе с другими моими

друзьями, создала обо мне фильм "Солдат столетия".

До сих пор не забывают меня, навещают и поздравляют мои старые друзья

-- испанцы.

На протяжении всей моей жизни мне встречались много хороших и добрых

людей. Это, и мои первые начальники и соратники А.С. Крюков, Н.Г. Десяткин,

Н.В. Денисов, А.Ф. Хренов, А.И. Болотов, Н.Е. Афонько, которые помогали в

трудные минуты. Это и мои. исцелители-врачи Э.Н. Титова, Н.Г. Гавриленкова,

С.Д. Нвкрасова и ее медсестра Тамара Николаевна, Е.Ю. Шаповалова, Т.В.

Морозова, Т.И. Балезина.

А еще вею жизнь мне помогали мои жены. С первой, Анной Корниловной

бывшей моей переводчицей, ходившей со мной в тыл противника в Испании мы

счастливо прожили 48 лет. Я тяжело переживал ее смерть, но друзья не

оставили меня одного. Судьба подарила мне и другую прекрасную женщину.

Татьяна Петровна Матросова -- артистка балета Большого Театра, заслуженный

тренер по фигурному катанию, вдова летчика, погибшего в Испании, когда ей

было всего 25 лет. В течение двадцати лет мы были соседями. Это была чуткая,

нежная женщина. С ней ко мне пришла вторая молодость и мы чудесно прожили 14

лет. 1 марта 1999 она скончалась от инсульта.


Подводя итоги. я пришел к выводам: целенаправленная зарядка не только

предупреждает болезни, но и лечит их. Так, с помощью специальных упражнений,

я избавился от простатита и аденомы.

И так, чтобы долго жить,

Надо не пить, не курить,

В семье дружно жить,

Постоянно зарядкой заниматься

И утром холодной водой обливаться.

Декабрь 1999 года.



3185682202493857.html
3185850327999602.html
3185968612987243.html
3186126977746450.html
3186284117856413.html